И грохочет над полночью…

Имя его неизвестно, подвиг его не забыт

Двадцать три дня Могилев в обороне!

Вот уже стаи кружатся вороньи…

Сделано все —

свыше сил человечьих.

Дан приказ отходить —

чтоб сберечь их,

Тех, кто жив.

Мы фашистам ответим.

Вернем нашу землю —

внукам и детям.

— Всю жизнь помню одного бойца, красивого чернявого сибиряка, — с интонацией, передающей одновременно и восхищение, и боль, произносит Татьяна Филипповна, — он периодически приходил к нам из расположения своей части. Общался с моим отцом. Отгоняя немцев, наши меняли свои позиции, но часть этого молодого офицера, разместившись неподалеку, не уходила, была здесь с самого начала и до конца обороны. Сибиряк приносил нам кашу в брикетиках, она . быстро разваривалась, в воде. Мы ему молока давали; наши женщины по ночам выбирались из окопов, бегали коров доить, чтобы спасти их — больше поэтому, жалко ведь скотину.

Когда немцы оборону прорвали, офицер-сибиряк один остался, бил из пулемета по немцам с чердака дома, соседнего с нашим. Долго строчил, много фашистов убил. Отец лежал тогда под грушей-дичкой, что уцелела в огороде, и все видел. Видел, как он последним из защитников убегал к Днепру, бежал, бежал, бросился в реку, доплыл до места, затянутого тиной, и — застрял в ней. Немцы его и убили. Он бы обязательно переплыл Днепр и ушел от них, обязательно! Если бы Не тина… Погиб человек. Безвестно. Папа сказал: «Детки, заховайте Героя». Позже подростки достали его из тины, говорили, весь прострелянный был. Ночью похоронили.

— Фамилию героя знаете?

— Нет, не знаю. Но он нам фото с женой и дочуркой оставил, отдал моей сводной сестре. Видно, не надеялся остаться в живых.

— Так можно попытаться найти его родных!

— К сожалению, когда сгорел дом, и фотография, конечно, сгорела. Но я видела ее своими глазами в нашем альбоме. Жена — темноволосая, на переднем плане дочь, девочка лет четырех. А человека этого как сейчас помню.

Тогда же мы обнаружили двух убитых молоденьких солдат — лежали на солнцепеке. Вечером отец взял лопату, выкопал яму и закопал их — так, чтобы немцы не заметили. Думаю, они были из той же части, что и наш герой. Позже всех их перезахоронили в братской могиле на Буйничском кладбище. А вообще, сколько было погибших — страшно! (Татьяна Филипповна снова не может сдержать слез).

Полицаи, партизаны и колючий хлеб

Семья Татьяны Филипповны жила в Буйничах на протяжении всего военного периода. И, конечно, невозможно было не расспросить и не выслушать ее обо всем запомнившемся.

— Когда фашисты заняли Могилев, в наших местах объявился полицай. Он доносил на партизанских жен и их детей. Предатель. Приводил в дома немцев: «Давай молока!». Ему никого не жаль было. Полицая все боялись. Прозвище у него было — «сучка». Наши подростки таскали у немцев оружие для партизан. Однажды ночью схватили они ненавистного полицая, повесили ему камень на шею и утопили в Днепре. После этого случая все парни допризывного возраста ушли в лес, к партизанам. Раньше не решались — загубит предатель родственников.

Были и другие полицаи, гитлеровцы силой заставляли их служить. Но они держали связь с партизанами. Хотя после войны их все равно судили, по 10 лет дали.

— Каково мнение народа о них?

— Люди знали, что они — наши. Помогали нам.

Где-то в 43-м немцы стали строить для себя оборону. Мы на горе жили, круто идущей к Днепру. Копали на горе и ниже — далеко на юг, заминировали весь низ. Через огород от нас соорудили очень большой блиндаж. Бревнами закатывали, с люком, крышей. Принуждали и население к работе, гоняли всех, включая подростков. Отмерят два метра — копай! Давали за это хлеба — колючий такой. На реке Проня фронт стоял девять месяцев; ожидали, что и здесь так же будет.

Оккупация

— Что еще вы помните о времени немецкой оккупации?

— Две церкви, а также близлежащие дома немцы не сожгли; после войны в большей из них был клуб, потом церкви снесли. В первые дни военных действий гитлеровцы хоронили своих погибших возле церквей и ближе к лесу, отец говорил, очень много немцев было убито здесь. Оккупировав нашу территорию, откапывали захороненных и перевозили в Германию — всех своих вывезли. Там же они располагали отдельные подразделения, хранили оружие: на обширной крутой площади у большой церкви можно было много чего расставить. Неподалеку, в совхозе, где раньше скот содержался, немцы обустроили зону отдыха. Приезжали с фронта на побывку, в отпуск. Нередко их сопровождали «народники» — те из наших, кто перешел на сторону противника, они носили зеленую форму, по-русски чисто говорили. И немки являлись сюда. Использовали и не сожженные дома местных жителей, выгоняли людей и отдыхали в них семьями. Рядом Днепр, место хорошее для отдыха.

В районе Луполово фашисты устроили лагерь для военнопленных (на территории бывшего лагеря — ныне черта города, проспект Шмидта, — мемориал, братские могилы погибших воинов и замученных жертв фашизма, Вечный огонь)! Своими глазами видела, как однажды пленный, отпущенный на время из лагеря, не вернулся к сроку — бросился в прорубь. Видно, безвыходная была ситуация, жить в плену не хотел.

Переводчица Любочка

— Что вам известно о подпольной работе патриотов в период фашистской оккупации?

— Переводчица у немцев в Буйничах была — наша дивчина, Люба Кравченко. Красавица, до войны училась в Могилевском пединституте. Хорошо владела немецким языком. Подпольщица.

Связь у нее была с партизанами, специально к немцам переводчицей устроилась, Сколько людей Люба спасла! Наговорит немцам, наговорит, что надо и как надо, человека и отпустят. Из нашей деревни никого не убили, этим мы обязаны Любе Кравченко. Однажды немцы мачеху мою схватили — не знаю даже, за что, и увели. Считаем, что отпустили ее позже благодаря Любе.

Сразу после освобождения Могилева с Любой нашей приключилась романтическая история. Для передвижения наступающих войск потребовалось возвести временный мост через Днепр. Его строили все, кто был здесь, соорудили быстро, дня за два. Так вот на строящемся мосту и встретились двое: офицер Красной армии и красавица Любочка:

-Доброе утро!

— Доброе утро!

Влюбились друг в друга с первого взгляда. Кончилась война, офицер приехал сюда, влюбленные и поженились. И я ходила свадьбу смотреть.

Этот день никогда не забуду

— Как вам помнится освобождение Могилева?

— Этот день никогда не забуду! 28 июня 1944 года. Немцы с утра все в бинокль смотрели, давали понять мачехе там русские. Хотя мы увидели наших бойцов на противоположном берегу Днепра только где-то около 12 часов — много-много «солдат, аж черно! Сколько радости! Немцы показывали на восток, в сторону реки, и только: «Матка, русиш!» и удирали. Убегали очень быстро. Но и отступая, гитлеровцы палили дома мирных жителей. Когда их отогнали, мы вышли на пепелище: ничего не было — ни ложки, ни (кружки… Сад иссох — жара стояла неимоверная. Не одни мы — все люди остались ни с чем.

Мы поначалу в блиндажах спрятались — деревенские мальчишки в траншеях за 3 км встретили советских разведчиков и поняли: фронт идет. Форсируя Днепр, весь день красноармейцы переправлялись через реку. Освободители говорили потом: «Молодцы, бабоньки, что в белых платочках были и что показывались, а то бы мы с того берега «катюшами» все смели». Лето было жаркое, вот женщины и повязались белыми платочками. Наши воины думали, что здесь немцы только, но поняли, что и мирное население есть. В Каменных Лавах, говорили, местных жителей немного побили «катюшами». По ошибке, конечно.

Выйдя замуж, Татьяна Филипповна переехала из Буйнич в Лотву.

— До сих пор 28 июня, в день освобождения Могилева, — говорит женщина, уже прожившая долгую жизнь, — просыпаюсь, охваченная особым чувством. И обязательно звоню в Буйничи родственникам. Мы поздравляем друг друга с праздником, обмениваемся сообщениями о текущих событиях, вспоминаем былое. Всегда беседую с двоюродной сестрой Надеждой, в сорок первом ей было 3 года. Когда загорелся тетин дом, Надя голосила: «Ложка золотая горит! Спасите мою золотую ложку!» — была у нее любимая желтенькая, под позолоту, ложечка. Я часто ее подначиваю: «Дом горел, а тебе горе — ложка сгорит». Ребенок есть ребенок…

О «новых взглядах на ту войну»

— Когда мои сын с внуком смотрят по телевизору фильмы про войну, — на светлое, красивое лицо голубоглазой рассказчицы набегает тень, — я закрываю глаза руками, не могу смотреть. Я видела все это наяву! Бывает, жалуется кто-нибудь: того, мол, не хватает, этого недостает. А я им: «Не видели вы войны, не знали голода и холода, горя вы настоящего не знали. Сейчас только жить… Рассказываю о том страшном времени. Я ведь все своими глазами видела, такое не придумаешь. (У моей собеседницы — слезы на глазах).

— Как вы относитесь к «новым взглядам на ту войну», к воззрениям толкователей истории, принижающим нашу Победу?

— Как? Конечно, отрицательно. Поэтому и тороплюсь рассказать о пережитом детям, внукам, чтобы знали. Вот только им все некогда бывает слушать…

Татьяна Филипповна встрепенулась, заметив на повороте дороги автомобиль:

— А вот и они, легки на помине!

Наша беседа на время прервалась: обрадованная приездом родных, Татьяна Филипповна поспешила в дом — разогревать обед. Мы разговорились с ее сыном Сергеем и 23-летним внуком Сашей. «А о Герое бабушка рассказала? — поинтересовался Саша. — А о том, как с немцами в окопе сидела?»

— Как, и об этом Саша вам рассказал? — удивилась она, по возвращении, моему вопросу.

— Татьяна Филипповна, Сергей и Саша знают и помнят все, что вы пережили. Они вас слышат и понимают, воспитаны патриотически — в этом и ваша заслуга.

Ну, а эпизод с немцами в окопе подтвердила.

— В день прорыва обороны Могилева у Буйнич мы с отцом, укрываясь от снарядов, прыгнули в окоп, а там — немцы. Отца они выкинули, а меня не прогнали из окопа. Страшно и жутко было, конечно, с немцами, но не прогнали… Отец тогда и залег под грушей-дичкой, оказавшись свидетелем подвига Героя, всего, что с ним произошло.

Послевоенная жизнь

Прошу Татьяну Филипповну рассказать о своей послевоенной жизни, о родных.

— После войны я пошла в 5-й класс, с хорошими отметками окончила семилетку, поступила в Могилевское культпросветучилище. Да только трижды и сходила на занятия — не было подходящей одежды, не в чем было ходить. Продолжила обучение в средней школе, окончила 9 классов. Зимой училась, летом в колхозе работала: молотила, жала — как все деревенские дети. Потом — замужество, переезд в Лотву. Мы с мужем, Анатолием Остаповичем Шкарубо, ныне покойным, много работали, главным образом — в сельском хозяйстве. У мужа была особенно тяжелая работа, в объединении Сельхозхимия, более чем за двадцать километров от дома приходилось ему ездить на полевые торфозаготовки. Его труд бригадира был отмечен правительственными наградами, среди которых ордена Ленина, Знак Почета, многочисленные медали и грамоты. Вырастили детей, внуки тоже взрослые. Внук Саша окончил с отличием училище, затем техникум — специалист по сварочному производству. Совмещает работу с обучением в вузе, Белорусско-Российском государственном университете. Саша очень хороший, чуткий. В любой момент готов везти меня в род? ную деревню, только заикнусь о своем желании, как он: «Бабушка, поехали в Буйничи!» Там я обычно посещаю кладбище, постою у братской могилы…

В Буйничах у меня полдеревни родни. Отец, Филипп Иванович Старовойтов, 1886 года рождения, из многодетной семьи, у него было шесть братьев и одна сестра. Имея пасеку на 120 пчелиных колод, дед Иван шестерым своим сыновьям сумел построить дома. Только одному сыну, Михаилу, не строил, но отделил ему половину собственного дома. Тот дом уцелел в войну, в нем тоже был немецкий наблюдательный пункт. Отца моего по возрасту в армию не взяли. Но он участник Первой мировой войны, имел Георгиевский крест. Прожил 96 лет, в преклонном возрасте газету читал без очков. Крепкий был и умный.

Послесловие

Нечаянная встреча с Татьяной Филипповной Шкарубо обернулась постижением неслучайной истории жизни, людских судеб, погружением в события давние и одновременно, по ощущению, близкие — цепочка поколений, не позволяя прерваться человеческой памяти, соединяет времена.

Наряду с выраженным чувством благодарности Татьяне Филипповне, сумевшей с недетским мужеством пережить годы тяжелых испытаний, запомнить и рассказать, осталось и не покидавшее чувство, переходящее с течением времени в понимание, незавершенности поведанной ею истории.

Сведения о молодом советском офицере из Сибири, погибшем в Буйничах, там же похороненном в братской могиле и ставшем для семьи Татьяны Филипповны легендой, невелики. Тем не менее, поиски по установлению личности Героя, его имени не кажутся совершенно безнадежными. Публикация статьи могла бы поспособствовать успеху в этом деле. Ведь где-то родились, выросли его внуки, правнуки.

Его дочери в настоящее время было бы около 88-ми лет. Для них и других родственников он числится скорее всего пропавшим без вести, им неизвестны обстоятельства его подвига и гибели…

Воина, очевидно, посылали (либо он приходил по собственной инициативе, имея на то служебные полномочия) в деревню Буйничи с целью получения сведений, которые могли бы быть использованы в складывающейся военной обстановке. Служил ли он в разведке? Возможно. Но необязательно. Ясно одно: офицер был отважен и смел, отличался ловкостью, находчивостью, был инициативен, мог вызваться на самое рискованное и отчаянное задание. Атакующие фашисты — в деревне, а он бьет по ним из пулемета с чердака крестьянского дома, возможно, заранее установленного там, прикрывая отход наших бойцов. Ценой собственной жизни, как вышло. Спасая других. Уходил последним.

Симпатизируя и вполне доверяя семье Старовойтовых (делился брикетами легко разваривающейся каши, не отказывался от молока), мог ли он полностью открыться им? Вряд ли имел право. Даже общаясь наедине с хозяином дома. Бывалый, умный Филипп Иванович Старовойтов, участник Первой мировой войны, кавалер Георгиевского креста, мог быть весьма полезен; его осведомленность и соображения, судя по всему, молодым советским офицером принимались во внимание. Оставил фотографию с женой и дочерью — значит, понимал или (что вероятнее) знал точно: шансов остаться в живых практически нет. Кстати, почему отдал фотографию сводной старшей — сестре Татьяны Филипповны? Ничего не прося и не объясняя. Не потому ли, что посчитал, что так было бы надежнее всего — у девушки хватит сил, молодой энергии, чтобы после неминуемой нашей победы разыскать его родных и все им рассказать, каким его видели и знали в последние, по сути, дни его жизни?..

А ведь со схожей ситуацией столкнулись 14 июля 1941 года военный корреспондент Константин Симонов и фотокорреспондент Павел Трошкин. Весь день они ходили по позициям 388-го полка. Именно в этот день отличавшийся исключительной личной храбростью Павел Артемьевич Трошкин с риском для жизни снял подбитые на Буйничском поле немецкие танки. И уже 20 июля 1941 года в газете «Известия» был опубликован очерк Симонова «Горячий день», в котором подробно описаны все этапы длительного, умело руководимого боя. Фотографии Трошкина, доказывающие доблесть наших воинов в сражении, впервые с начала войны наглядно продемонстрировали миру груды разбитой, искореженной тяжелой техники врага.

По возвращении на командный пункт, на прощание, Трошкин сфотографировал полковое руководство: командира — полковника Семена Федоровича Кутепова, комиссара Василия Николаевича Зобнина и начальника штаба Сергея Евгеньевича Плотникова. «Все они просили его отпечатать снимки и послать их не сюда, к ним, а в военный городок их женам, кажется, в Тулу. Помню, у меня было тогда такое чувство, что этих людей, остающихся здесь, под Могилевом, я никогда больше не увижу и что они, не говоря об этом ни слова, даже не намекая, в сущности, просят нас послать их женам последние фотографии». (К. Симонов «Разные дни войны. Дневник писателя. 1941 год»).

Там же Симонов отмечает: «Кутепов, очевидно, уже знал то, чего мы еще не знали: что слева и справа от Могилева немцы форсировали Днепр и что ему со своим полком придется остаться в окружении. Но у него была гордость солдата… Он хорошо закопался, его полк хорошо дрался и будет хорошо драться. Он знал это и считал, что и другие должны делать так же. А если они не делают так же, как он, то он с этим не желает считаться. Он желает думать, что вся армия дерется так же, как его полк. А если это не так, то он готов погибнуть. И менять своего поведения не будет».

Военная часть Героя находилась у Буйнич с самого начала обороны и до ее прорыва, по свидетельству Татьяны Филипповны. В отличие от других частей, приходивших и уходивших, менявших свое расположение. Как это согласуется с тем, о чем пишет Константин Симонов в отношении полка Семена Федоровича Кутепова, вросшего в 20-километровые окопы и ходы сообщения и не менявшего своих позиций до последней возможности! Очень похоже, что Герой сражался в 388-м стрелковом полку Кутепова.

Интересно, как сложилась дальнейшая жизнь подпольщицы Любы Кравченко, так романтично познакомившейся с офицером Красной армии при освобождении Могилева? Знают ли потомки образовавшейся супружеской пары о заслугах своей смелой, патриотичной мамы, бабушки? А в Буйничах ее помнят и любят…

Надеюсь, рассказ Татьяны Филипповны привлечет внимание поисковиков-исследователей, а также заинтересованных и просто неравнодушных людей к возникающим вопросам.

Стоять, пока живы

В конце четвертой главы книги Константина Симонова «Разные дни войны. Дневник писателя. 1941 год» изложено содержание письма генерал-майора Федора Алексеевича Бакунина, командира 61-го стрелкового корпуса, включавшего полк Кутепова в составе 172-й стрелковой дивизии, присланного в ответ на просьбу писателя. Вот как пишет Бакунин о боях под Могилевом в июле 1941 года: «15 и 16 июля войска 61-го стрелкового корпуса остались в окружении. 16 июля наши войска оставили Кричев, Смоленск. Таким образом, корпус оказался в глубоком тылу врага. 16 июля я получил короткую радиограмму, содержание которой: «Бакунину. Приказ Верховного Главнокомандующего — Могилев сделать неприступной крепостью!». Бой в окружении – самый тяжелый бой. Окруженные войска должны или сдаться на милость победителя, или драться до последнего. Я понял приказ так: надо возможно дольше на этом рубеже сдерживать вражеские войска, с тем, чтобы дать возможность нашим войскам сосредоточить свои силы для решительного перехода в наступление».

Заметим, разговор Кутепова с Симоновым, в котором прозвучало: «Мы так уж решили тут между собой: что бы там кругом ни было, кто бы там ни наступал, а мы стоим вот тут, у Могилева, и будем стоять, пока живы», состоялся 14 июля 1941 года, т.е. до получения Бакуниным высшего приказа. Выходит, решение «стоять, пока живы» было принято в полку Кутепова независимо и самостоятельно.

Целесообразность, а также правомерность принятия такого решения позже дискутировались, подвергались сомнениям и критике с разных точек зрения, в разных аспектах и с разных сторон — как победителей, так и поверженных врагов. Размышлял об этом и Симонов, не раз возвращаясь к данной теме. Не вдаваясь в подробности детального анализа логических конструкций и выводимых из них умозаключений, следует отметить собственное признание Симонова: «слова Кутепова, а еще больше то настроение, которое я почувствовал за его словами, мне много раз вспоминались» впоследствии и «какое-то внутреннее чувство подсказывает мне», что прав полковник Кутепов. Правильность своего внутреннего, интуитивного чувства позже Симонов убедительно обосновал в упомянутой книге, конец главы пятой. И, подводя итог, сформулировал:

«При самой трезвой оценке всего, что происходило в тот драматический период, мы должны снять шапки перед памятью тех, кто до конца стоял в жестоких оборонах и насмерть дрался в окружениях, обеспечивая тем самым возможность отрыва от немцев, выхода из «мешков» и «котлов» другим армиям, частям и соединениям и огромной массе людей, группами и в одиночку прорывавшихся через немцев к своим.

Героизм тех, кто стоял насмерть, — вне сомнений. Несомненны его плоды. Другой вопрос, что при иной мере внезапности войны и при иной мере нашей готовности к ней та же мера героизма принесла бы еще большие результаты».

Герои

О каждом из военнослужащих личного состава 388-го полка, общавшихся с ним 14 июля 1941 года в штабе полка и на боевых позициях у Буйнич, Константин Симонов сделал, по обычаю фронтового журналиста, определенные записи в своем блокноте. Более подробное освещение информация позже получала в его дневнике. В послевоенное время сведения уточнялись и дополнялись в работе писателя с архивными документами. Цитируем «Разные дни войны. Дневник писателя. 1941 год», глава пятая: «Пишу это, а передо мной лежат переснятые из личных дел старые, предвоенные фотографии командира полка Степана Фёдоровича Кутепова, комиссара (полка) Василия Николаевича Зобнина, начальника штаба Сергея Евгеньевича Плотникова, командира батальона Дмитрия Степановича Гаврюшина, командира роты Михаила Васильевича Хоршева.

Самому старшему из них — Кутепову — было тогда, в сорок первом году, сорок пять лет, а всем остальным гораздо меньше. Гаврюшину — тридцать шесть, Плотникову — тридцать один, Зобнину — двадцать восемь, Хоршеву — двадцать три».

С командиром 3-го стрелкового батальона капитаном Гаврюшиным у Симонова была послевоенная переписка, они даже встречались. О трагической судьбе бесконечно преданного своему Отечеству его защитника Симонов довольно подробно рассказал в своей документальной книге. Дмитрий Степанович Гаврюшин ушел из жизни в 1953 году. Он был единственным из «людей 388-го стрелкового полка», встретившихся Симонову «еще раз после Могилева» среди тех, в чьи лица он всматривался на лежавших перед ним старых фотографиях, как следует из текста цитируемой книги. «На всех других разысканных мною личных делах, кроме дела Гаврюшина, все записи одинаково обрываются на 1941 годе, на последних довоенных характеристиках…».

Но вот Хоршев, молодой лейтенант. Что известно о нем?

Согласно документально подтверждаемым сведениям (Сталиногорск 1941 https://stalinogorsk.ru, Плохотнюк Г. В. Герой романа «Живые и мертвые»), эшелон с 3-м стрелковым батальоном 388-го стрелкового полка (командир батальона капитан Д.С. Гаврюшин) разгрузился вечером 29.6.41 г. под Могилевом. Батальон получил приказ командира полка полковника С.Ф. Кутепова оборонять «безымянные высоты 2 км северо-западнее Буйничи, седлая шоссе Могилев — Бобруйск» (район: роща 1,5 км южнее Тишовки, исключая Буйничи). При этом 8-я стрелковая рота 3-го батальона седлает шоссе левым флангом батальона на правом берегу Днепра, т.е. обороняет шоссе, что западнее деревни Буйничи. Оборона на правом фланге, юго-западные скаты высоты, в 2-х км от совхоза Буйничи, отводилась 7-й стрелковой роте, 9-я стрелковая рота — во втором эшелоне. Лейтенант Михаил Васильевич Хоршев в очерке Константина Симонова «Горячий день», опубликованном в «Известиях» 20 июля 1941 г., предстает безупречно действующим в бою командиром и отличным воином. Это и пулеметный огонь его левофланговой 8-й стрелковой роты по выскочившим из-за леса на шоссе немецкой штабной машине и нескольким грузовикам с солдатами — через три минуты вопрос был закрыт. Это и мастерски проведенная операция с взрывом моста, не позволившая замеченным Хоршевым танкам, вышедшим на шоссе, продолжить свой путь. Это и его личный точный снайперский выстрел, ликвидировавший надменного немецкого офицера, уже подкручивавшего усы и презрительно взглянувшего из открытого люка на неудачно брошенную, соскользнувшую бутылку, когда прорвавшиеся немецкие танки переходили переднюю линию окопов, а наши бойцы бесстрашно выскакивали из них и швыряли в танки зажигательные бутылки. Фамилия командира 8-й стрелковой роты встречается в очерке четырежды, чаще всех других.

Теперь обратимся к тексту книги «Разные дни войны. Дневник писателя. 1941 год». Согласно повествованию, события 14 июля 1941 года для Константина Симонова и Павла Трошкина, прибывших в 388-й полк накануне, развивались следующим образом.

После общения Симонова и Трошкина с командиром полка Кутеповым комиссар полка Зобнин повел корреспондентов на командный пункт 3-го батальона капитана Гаврюшина. По дороге они смогли увидеть и оценить всю систему обороны: «… ходов сообщения столько, что никаким артиллерийским огнем нельзя было полностью прервать управление полком».

«Мы сказали Гаврюшину, что… хотим заснять танки, видневшиеся невдалеке перед передним краем батальона. Отсюда была видна только часть сожженных танков. Еще несколько танков, как сказал нам Гаврюшин, было пониже, в лощине, метрах в пятидесяти-ста от остальных; отсюда их не было видно». Гаврюшин заметил, что танки стоят за окопами наших боевых охранений, и продолжил:

— И там, во ржи, могут немцы сидеть, автоматчики. Могут из лесу стрелять, а могут отсюда, изо ржи.

Но Трошкин настаивал, горячился: он «в эту поездку с самого начала был просто одержим идеей во что бы то ни стало снять разбитые немецкие танки». Гаврюшин уступил:

— Ну что же, тогда я сейчас пошлю вперед людей, пусть заползут в рожь и залягут впереди танков на всякий случай. А вы пойдете потом, минут через десять.

Гаврюшин вызвал лейтенанта для сопровождения Трошкина, и они ушли по ходу сообщения. Чуть позже, по желанию Симонова, вслед за ними пошел и он с Гаврюшиным. Выйдя у окопчиков боевого охранения — уже метрах в двухстах от группы из семи танков, по полю приблизились к ним, став свидетелями описанного позже в дневнике писателя всего процесса съемок. И подбитых танков, и красноармейцев, которых Трошкин снимал на танке и рядом с танком, с найденным немецким флагом и без флага. «Закончив сьемку, Трошкин отправился в лощинку к другой группе танков. Он хотел заснять еще и их. А я пошел с капитаном Гаврюшиным в роту Хоршева».

Вот что пишет Симонов о первой и единственной встрече с командиром 8-й стрелковой роты: «Хоршев был еще совсем молодой, в сбитой набок пилотке, такой молодой, что было странно, что вчера он тут дрался до последнего патрона и потерял половину роты. Чтобы добраться до него, пришлось перейти через разрушенное железнодорожное полотно, мимо наполовину снесенной железнодорожной будки. В пристройке к этой будке продолжал жить старик сторож. Хоршев вчера после боя подарил ему мундир немецкого лейтенанта, старик спорол с него погончики и сегодня щеголял в этом мундире.

Сидя на траве и спустив ноги в окопчик, мы с Хоршевым жевали хлеб и разговаривали о вчерашнем бое».

Вдруг, нарушив тишину, раздались пулеметные очереди. «Впереди над полем крутился «мессершмитт». Когда вернулся Трошкин, то выяснилось, что как только он начал снимать вторую группу танков, «… над ним появился этот «мессершмитт» и начал пулеметный обстрел с бреющего полета. Трошкин залез под танк и отсиживался там, пока немецкому летчику не надоело и он не улетел».

Потом, на командном пункте полка, Трошкин фотографировал командира, комиссара и начальника штаба. Прощаясь с Кутеповым, Симонов испытывал грустное чувство, хотя внешне Кутепов «держался весело, прощаясь, устало шутил и, пожимая мне руку, говорил: «До следующей встречи».

Из штаба полка корреспонденты отправились в штаб 340-го артиллерийского полка, где обстоятельно пообщались с начальником штаба, ознакомились с его наблюдательным пунктом, расположенным прямо на башне элеватора. Проезжая обратно через Могилев, отметили, «как он пуст», хотя было светло. «Лишь иногда по улицам проходил патруль».

Смелые, решительные и умелые действия Хоршева в бою, а также почтительное внимание, оказываемое им пожилому человеку, продолжавшему нести свою службу в полуразрушенной железнодорожной будке (подарок «боевого трофея»), все это подходит образу Героя, приносившего Старовойтовым брикетики каши в Буйничи и общавшегося с главой семьи, ветераном Первой мировой войны. Рота Хоршева обороняла шоссе Могилев-Бобруйск на левом фланге батальона Гаврюшина, к востоку от поля сражения, откуда до Буйнич рукой подать. Старик сторож, находясь на железной дороге, мог наблюдать за обстановкой по западную сторону от Буйничского поля.

Но что же в личном деле Хоршева?.. Оно, как пишет Симонов, совсем коротенькое. «На фотографии бритоголовый молоденький курсантик», «23 февраля 1939 года приносил военную присягу. И дальше одна-единственная характеристика: «Требователен, дисциплинирован, по тактической подготовке «хорошо», по огневой подготовке «хорошо». Может быть использован командиром взвода с присвоением военного звания лейтенант». Вот и все, что есть в деле лейтенанта Хоршева Михаила Васильевича. А дальше были война, Могилев, бои, в которых он, как и другие его сослуживцы, оправдал свою предвоенную аттестацию. Оправдал и погиб. Очевидно, так».

Фронтовой путь и судьба командира 8-й стрелковой роты

Иной, не такой, как у Симонова, предстает фронтовая судьба Хоршева в исследованиях Воронежского историка Григория Владиславовича Плохотнюка (Сталиногорск 1941 https:// stalinogorsk.ru, Плохотнюк Г. В. Герой романа «Живые и мертвые»). А возникавшее, казалось, обнадеживающее, предположение о возможной идентификации двух героев как одного и того же лица приходится отбросить в связи с результатами его исследований Что ж, не подтвержденное предположение тоже результат.

Опубликованные Воронежским исследователем извлечения из разысканных им документов, ссылки на источники, фотографии убедительны. Михаил Васильевич Хоршев погиб. Но не в Могилеве, а в 1943 году, причем в возрасте 23 лет. А оставленное им письменное свидетельство — справка-доклад от 27.09.1941г. — помимо всего прочего, подсказывает и направление поиска личности героя-легенды Старовойтовых.