Сидоренко, Б. В преддверии грозных потрясений : [1917 год в Могилеве] / Борис Сидоренко // Могилевская правда. — 2017. — 5 января. — С. 14.
1917 год – знаменательная цифра в истории нашего Отечества, и череда 100-летних юбилеев, которые будут отмечены в нынешнем году, вновь заставят нас вспомнить о великих и трагических событиях, осмысление которых поможет нам внимательнее взглянуть на прошлое. И через, вероятно, самый радикальный в мировой истории перелом в судьбе великой страны. И через миллионы искалеченных судеб наших предков, вызванных стечением многих обстоятельств, не зависящих от воли отдельного человека.
Что же касается судьбы Николая II, то в ней история отвела губернскому Могилеву – в те далекие дни главному центру страны, ее армии и тыла – не последнюю роль.
Ничто не предвещало беды
Сто лет тому назад, в январе 1917-го, еще ничто не предвещало беды, наоборот, новогодний праздник можно было встречать с определенной долей оптимизма. В первый день нового года Николай II в Большом дворце устроил традиционный прием министров, свиты, начальников воинских частей и представителей дипломатического корпуса. У императора еще свежи были впечатления от прошлогоднего выступления в Государственной думе, которое было встречено громом аплодисментов и пением гимна «Боже, царя храни». В феврале царь вернулся в Ставку, по пути записав в своем дневнике: «23 февраля. Четверг. Проснулся в Смоленске в 9 1/2 час. Было холодно, ясно и ветрено. Читал все свободное время французскую книгу о завоевании Галлии Юлием Цезарем. Приехал в Могилев в 3 час. Был встречен ген. Алексеевым. Обедал со всеми иностранцами и нашими. Вечером писал и пил общий чай».
Новый год обещал быть переломным в войне. Несмотря на огромные потери удалось стабилизировать германский фронт, наступил коренной перелом в деле обеспечения вооружениями. «К лету 1916 г., – писал У.Черчилль, – Россия, которая 18 месяцев перед тем была почти безоружной, которая в 1915 г.
пережила непрерывный ряд страшных поражений, действительно сумела собственными усилиями и путем использования средств союзников выставить в поле – организовать, вооружить, снабдить – 60 армейских корпусов, вместо тех 35, с которыми она начала войну». И действительно, в 1916 г. по сравнению с 1914 г. ежемесячное производство винтовок удвоилось ( с 55 до 110 тыс.), выпуск пулеметов возрос почти в шесть раз ( с 900 до 160 тыс.), производство снарядов увеличилось в шестнадцать раз ( 1600 и 100 тыс.), количество боевых самолетов утроилось ( 716 и 2163). К началу 1917 г. армия полностью оправилась от неудач и, имея теперь вполне удовлетворительное материально-техническое обеспечение, увеличила свою боеспособность. Только одно Могилевское земство смогло обуть в сапоги почти три пехотные дивизии и развернуть в губернии 25 госпиталей. Такая армия должна была наступать, и это серьезно беспокоило германский Генштаб.
Что делать? Разрушать!
Вместе с тем, чем выше были успехи в деле будущего наступления, тем ниже опускался престиж монарха. Его дискредитацией занимались люди, имевшие и деньги, и личные амбиции, и грандиозные планы на будущее, объединенные в легальные общественные союзы и думские фракции. Тон задавала русская, главным образом, кадетская интеллигенция, которую постоянно тянуло «то к конституции, то к севрюжине с хреном». Десятилетиями она насаждала представление о том, что царизм и развитие в России несовместимы, что положительное отношение к монархии недопустимо, а вот революционность – истинная добродетель. На извечный вопрос «что делать?» следовал ответ – всемерно разрушать империю и не вступать в диалог с властью. Интеллигенция отличалась оппозиционностью, показным народолюбием и психологической неудовлетворенностью тем, что есть. Против власти успешно работал «черный пиар».
Подогретый войной, он начал давать результаты. Крестьяне и солдаты видели царя, желающего дать им землю, в окружении злых министров и коварной жены-немки – покровительницы германофильской придворной партии, виновной в подстрекательстве к предательству в пользу Германии высших должностных лиц. Крупные либеральные капиталисты вместе с думской октябристской и кадетской интеллигенцией трубили о жуткой некомпетентности власти (громогласное заключение П.Н.Милюкова – «что это, глупость или измена?»), которую они в мгновение ока способны быстро, грамотно и безболезненно скорректировать. Начальник штаба Ставки генерал М.В.Алексеев впоследствии откровенничал с могилевским вице-губернатором князем В.А.Друцким-Соколинским: «Подло то, что эти подлые кадеты «спихнули» Николая, когда мы почти заканчивали наши приготовления к весенней кампании. Эти господа были в полном курсе наших работ главным образом по артиллерийскому снабжению и прекрасно знали, что с весны немцы были бы буквально засыпаны, сметены нашими снарядами; знали, что той феноменальной мощи артиллерийский огонь, который мы развели бы, выдержать немцам было бы невозможно! Знали, что неудачи или даже неуспеха у нас с весны быть не могло, и поэтому они поспешили «спихнуть Николая», так как наличие военного успеха делало революцию фактически невыполнимой и невозможной».
Заговор во имя «спасения страны»
Как это ни покажется странным, но Николай II к началу 1917 г. потерял популярность даже у большинства членов императорской фамилии, и на это были свои причины. Далеко не все Романовы восприняли принятие его решения 23 августа 1915 г. стать Верховным главнокомандующим как личное мужество и преданность монаршему долгу, в ущерб отстранения от этой должности популярного в армии Великого князя Николая Николаевича (Романова). Князь и могилевский вице-губернатор В.А. Друцкой-Соколинский оставил любопытные воспоминания: «Соображения же о том, что этим актом Государь имел в виду поднять дух войск, истомившихся постоянным отступлением, постоянными неудачами, и хотел поддержать патриотизм в тылу, создав новую эру, новый период в войне, эти соображения осмеивались и открыто высказывались предположения, что результаты окажутся совершенно противоположными ожиданиям. Утверждалось, что фронт, узнав об удалении Великого князя, взбунтуется и откажется повиноваться, что никто не мыслит счастливого исхода войны иначе как под предводительством князя Николая Николаевича и что, вообще, если фронт до сих пор еще держится, то исключительно авторитетом Великого князя и верой в него солдат. Таковы в общих чертах были настроения поголовно всей Ставки. Однако на верхах Ставки, среди высших ее чинов и особенно между лицами ближайшей свиты Великого князя – среди «друзей его досугов» – эти настроения выливались уже в определенные активные действия. В Могилеве составился заговор. Было решено для обеспечения благополучного исхода войны, а отсюда и «спасения страны», просить Великого князя не подчиняться решению Государя, командования не сдавать, а царя, если то будет нужно, по приезде в Могилев и арестовать… Когда-либо этот преступный, задуманный в Могилеве замысел несомненно станет достоянием истории и послужит яркой иллюстрацией тогдашнего безвременья, разложения и веским доказательством основательности недоверия Государыни Александры Феодоровны к Великому князю Николаю Николаевичу, в коем она всегда видела почти открытого врага себе и неверного друга и родственника Государю».
Воплощение темных сил
Имидж Николая II, сама того не желая, постоянно подтачивала его склонная к назиданиям и вмешательствам в государственные дела супруга. За очень редким исключением, ее не то чтобы не любила, а просто ненавидела не только императорская фамилия, но и вся российская политическая и военная элита. Именно императрица считалась воплощением «темных сил», которые «опутали государя» и подавили его волю. Но если в столицах ненависть выливалась в придворные интриги и сплетни, то в губернском Могилеве, куда время от времени наведывалась вместе с дочерьми Александра Федоровна, чувство негодования не было столь утонченным. Предоставим слово известной могилевской мемуаристке того времени: «Помню, как в «Могилевском Вестнике» крупным шрифтом было напечатано сообщение, которое в умиление привело всех местных монархистов. «Государыня Императрица Александра Феодоровна подарила сапоги сироте мальчику-кадету, который был приставлен к Наследнику для игры с ним в Ставке».
Большинство же могилевцев такой щедростью тронуто не было. Каждому мало-мальски обеспеченному обывателю приходилось помогать бедным, но только об этом в газетах не писалось, и эти бедные не приставлялись к их детям для развлечений».
Пили, ели, веселились…
Между тем, простые обыватели Могилева и Могилевской губернии были озабочены проблемами куда более прозаическими, и прежде всего о хлебе насущном. И здесь все было не так плохо. Как и по всей России, в губернии с хлебом положение было гораздо лучше, чем во всех воюющих странах, в особенности в Германии. Там карточная система на хлеб была введена в январе 1915 г. и, постоянно снижаясь, городская норма в день на человека составляла в 1916 г.
225 г, в 1917 г. – 170 г. В России карточки появились только летом 1916 г. В провинциальных городах, к коим принадлежал и Могилев, нормировались только сахар и хлеб. Норма выдачи хлеба в день на человека составляла полтора фунта (615 г), рабочим полагалось два фунта (820 г), а солдату на фронте наряду с двумя фунтами и сорока восмью золотниками хлеба (1024 г) выдавался еще и фунт (409,5 г) мяса, что не могла себе позволить ни одна армия мира. Один российский рубль 1913 г. по своей покупательной способности равнялся 548 российским рублям 2013 г.
Реальное положение на фронте не предвещало никакой катастрофы. Однако общая усталость от войны способствовала усилению критического настроения, патриотические восторги остались позади, а в обществе по возрастающей циркулировали разговоры о шпионах и предательстве. Но кто же был виноват во всех бедах и неудачах? Конечно же только агенты Германии, засевшие на ключевых постах в государстве и стремившиеся погубить Россию. Подобные настроения прочно обосновались и в губернском Могилеве. «А в общем, – писала могилевчанка Мария Белевская, – до последнего момента все могилевцы, как и все русские люди, пили, ели, веселились и не думали, что уже времена приблизились, что уже бьет последний час не только для монархии, но, может быть, и для существования величайшей Империи в мире».