Гольцева, О. Главная семейная реликвия : [отрывки из дневника могилевчанки Т. Елисеенко о Великой Отечественной войне] / Ольга Гольцева // Веснiк Магiлёва. — 2016. — 12 мая. — С. 11.
На одном из уроков учитель истории СШ № 37 Лариса Родионова спросила у учеников, есть ли у них семейные реликвии.
И вот ученица 10 «А» класса Анна Демченко рассказала о тетради прабабушки, в которой та описывала свою жизнь до, во время и после Великой Отечественной войны. Дневник, видевший горести и радости его хозяйки, хранится в доме и по сей день, являясь главной реликвией. В этом материале собраны яркие выдержки из дневника, позволяющие взглянуть на те страшные события глазами тогда еще молоденькой акушерки Татьяна Елисеенко. Стилистика автора сохранена.
«Только я разделась, легла рядом с Татьяной (кровать у нас была одна), как раздался страшный выбух, из окна высыпались стекла, и тишина. Длилась она минуту, может, больше. Лежим, слушаем. Но вот слышим, Гер- циг (фамилия одного из военных) вызывает наблюдательный пункт и говорит, что неприятель обстреливает Страдечи. И тут же второй выбух. Осколок пробил стену и отвалил угол печки. И снова тишина. Длилась, наверное, столько же. За это время мы уже подхватились, в темноте с вешалки схватили зимние пальто (она мое, а я ее), босиком выскочили через окно и бегом в сельсовет. Там сборный пункт, дверь открыта и никого нет. Таню я уже потеряла. Потому что после третьего выстрела все загремело, стало темно, кругом дым, огонь. Все летит в воздух. Целые бревна летят, какой-то рев, стон, все кругом горит. Настоящий ад».
***
«Сколько раз я по битому стеклу пробежала, да еще в темноте (3 часа ночи) и нигде не поранила ногу».
***
«Немного пробежала, стала за сараем, постояла. Смотрю, летит горящая ленточка, как змейка, упала на дом, прямо в аисто- во гнездо. И все уже горит. Бегу дальше, снаряды рвутся. Это против вышки. Они стараются сбить вышку, но так ее и не сбили. Впереди болото и небольшая речушка, плавать не умею и по болоту тоже идти не могу. Ноги чуть не до колена вязнут. На пути вывороченный пень. Решаю спрятать голову под пень и лечь прямо в грязь. Вижу, мужчина бежит в нательном белье, что-то кричит, понять не могу и не узнаю. Так я легла прямо в грязь. Тут же, метра 4-5 впереди, разрывается снаряд, меня облепило всю грязью. Слушаю, ничего не болит. Поднимаюсь, грязь стряхиваю и снова ложусь. Тут я отключаюсь и засыпаю».
* * *
«Жители меня окружили все в слезах. Очень много убитых. Деревенских больше 470 человек (это уже потом посчитали). Просят помочь. Перевязывать нечем, даже мою акушерскую сумку кто- то забрал. Босая по пожарищу идти не могу. Стою и плачу.
Земля дрожит от немецкой техники, сидят на машинах, посмеиваются. Некоторые играют на губных гармошках, такие холеные. Одна машина остановилась возле колонки. Поскидывали рубашки и обливаются водой. Моются, веселятся. И тут же лежат трупы обгоревшие. Убитые. Как болела душа».
* * *
«Мы увидели раненого солдата. В живот. Еще живой. Просит: «Добейте меня, мне уже никто не поможет». Просит пить. Воды принесли, как выпил и умер. Дальше. От железной дороги до шоссейной все поле укрыто трупами наших солдат. Лежат, как снопы в хороший урожай. Походили около них, живых больше не встретили».
***
«Привезли нас в лагерь военнопленных «Гросс-Борн». Лагерь рядом с железной дорогой. Из охраны коридор. По этому коридору в лагерь. Пленным сказали, что приехали добровольцы. Несколько пленных привезли к вагону, помогать нести вещи, чего | у нас не было. Видно, для насмешки».
***
«Пленные целый день копают траншею. Привозят коляску, оборачивают, и мертвые падают прямо в траншею, их забрасывают землей, копают дальше. И так целые дни. Постоянно».
***
«Пленные рассказывали: вся территория этого лагеря — это кладбище заживо погребенных. Вначале было только ограждение без бараков. К осени стало холодно (а летом, когда и жарко, и дождь, все были под открытым небом), тупились друг к другу. Но вот стали сильные ветра, холод. Начали копать ямы руками по 2-3 человека. Это защищало от холода. Земля там — песок. И сидели в этих ямах. Но вот ночью начался сильный дождь. Ямы эти пообва- ливались, люди ослабленные так и остались в этих ямах навечно».
* * *
«В пятницу каждую неделю нам давали в столовой 0,5 литра молочного перегону, что-то подмешивали туда. Молоко было слизковатое, но не густое. Как мы ждали этот день».
* * *
«Состояние плохое, хочется спать, только бы не трогали. Говорят, что инвалидов отправляют домой. Стала меня мучить мысль, и долго я об этом думала, отрезать на циркулярной пиле руку. Но здравое рассуждение помогло. Кому я буду нужна дома без руки? Себя не обслужу, акушеркой работать не смогу. Решила умереть с руками».
* * *
«Сидим, то поем, то плачем. Но вот в выходной зашел к нам немец. Он был инженер-строитель, строил наш лагерь. Спрашивает, почему плачем? Лена ему рассказала, что есть хотим и домой хотим. Стал уговаривать, вынул платочек, стал вытирать нам слезы. Сказал, не плачьте, Гитлер — капут, Сталин — капут, и поедете домой. Меня не бойтесь, я не фашист, я коммунист. И потом стал приходить к нам каждый выходной. Всегда приносил по бутерброду».
* * *
«Два немца у нас в больнице под окнами сбивают щиты. Незнакомые. Говорят, будут кого-то бить. И только стемнело, привезли двух мужчин. Привязали к этим щитам и начали бить. Рты у них, наверное, были закрыты, потому что они не кричали, а страшно стонали».
***
«Стала слышна глухая канонада. Говорят, наши прорвали фронт в Котбусе и взяли его. Бараки наши, что решето. Четверо суток никто ничего не кушал. И кушать уже боятся. Отравят. Паника. Где-то лагерь отравили, за обедом никто не идет».
***
«Но вот утро 21 апреля, на рассвете немцы в окна повесили белые флаги, тишина. Значит, сдаются, и мы повеселели. На опушке леса появилась какая- то подвода и несколько человек двигаются. Похоже, военные. Это была наша разведка. Но и наши хлопцы тоже все бегают в разведку.
Пришла одна группа и другая, спорят, кто нас освобождает. Одни уверяют, что русские, говорили с ними, другие говорят — американцы с погонами. К обеду пошли уже войска.
Встречу описать трудно, если это не пережил. Слезы, поцелуи, объятья».
* * *
«Солдат было у нас человек 20: пожилые, нестроевые, после ранения. Примитивный молокозавод, мясокомбинат, свиноферма. Все это было какого-то хозяина. На всем этом работали немцы и немки, мы только командиры. Между нами распрёделили, кто за что отвечает. Двоих наших девочек послали на кухню. Там работали два солдата, как они обрадовались! Вообще они не повара, приказали. Продуктов достаточно, мяса сколько хочешь. Мешки стояли с мукой, молока, масла достаточно, но варили они картошку и мясо. Привели в порядок нашу хорошую муку, напекли блинов. Тут у нас полный порядок. Но вот на третий день приходит старшина и говорит, что меня забирают на молочную, та девушка не справляется, так нас поменяли. Пока были в этой деревне Розендорф, так и работала. С немками отношения хорошие. Они меня слушают, с делами справляются.
Вот нас предупредили, чтобы ночью часовой не засыпал, быть бдительными. Такую группу, как мы, немцы где-то вырезали. А связи у нас нет. Метров 500 от нас стоят связисты, у них есть связь, но и их всего 5 человек.
Дни проходят, все работаем на своих местах. Из части приезжают за маслом, сметаной. Долго хранить у нас ее негде.
Но вот с 08.05 на 09.05 в ночь началась стрельба. Рядом над лесом летают тросирующие. Подняли всех по тревоге. В этот вечер к нам на машине с шофером приехал ночевать наш начапьник. Шофер с машиной у нас, а он пошел через улицу, как начали стрелять. А я уже решила, что от этой машины я не отстану, пусть убьют, но больше к немцам попадать не хочу. Бежит он раздетый, кричит: «Заводи машину», открывает он дверцы, не пускаю. Говорит:
«Не мешай! Мы вам сейчас подмогу пришлем, а может, выедем на дорогу и нас убьют». Говорю: «Пусть меня убивают, но здесь не останусь». Тогда он со всей силы как толкнул меня, что я упала на спину. В это время они уехали. Целехонькую ночь такая дрожь была, что даже язык повредила, стучали зубы. Стрельба продолжается, но к нам пули не летят. Боимся выйти за ворота, чтобы узнать у связистов, а может, там уже и связистов нет, их там всего 5 человек. Общим словом, страшная ночь. К рассвету стало тихо. Уже видно, и мы втроем решили сбегать к связистам, а они нас в объятия и кричат: «Девчата! Победа! Немцы капитулировали». Вот мы радость принесли. Утром приехали со штаба, привезли спирт и поздравляли нас. День был праздничный».
***
«Дом свой узнала, ограждений никаких нет. Захожу во двор, смотрю на окна, и ничто меня совершенно не волнует. Вижу, мама чистит картошку. Она меня увидела, сильно крикнула и бежит мне навстречу. Папа услышал крик и тоже бежит. Мы с мамой уже обнимаемся, и папа бросился в объятья, одна нога обутая, на второй портянка. Они плачут, а я не могу заплакать и смеяться тоже не могу. Только сказала, что больше от вас никуда не поеду».
***
«И сколько еще осталось тайн о том времени. Очевидцы уходят и все уносят с собой».